Всех поздравляю с праздником Пурим. Для политкорректности, мать ее, добавим - всех, кто хочет, чтобы его поздравили, поздравляю. Всех, кто не хочет - ни в коем случае.
По случаю Пурима рассказ. Немножко смешной - или это у меня извращенное чувство юмора...




ПОЭТЕССА

Она всегда носила черное. Лет десять назад она была полновата, что было непростительно для поэтессы - возможно, ей казалось, что черный цвет стройнит. За годы нервного курения она похудела и сделалась похожа на японку, но черный цвет остался, и крашеные волосы остались, а как бы теперь пригодился ее светло-русый природный колер... Однако - стиль, привычка.
Она сидит на своем любимом неудобном диване, обхватив колени тонкими руками, между пальцами правой зажата сигарета. Она вздрагивает нервно и говорит своим обычным голосом, одним из своих голосов - голосом железной женщины:
- Забыл носки.
- Что? - тоже вздрагиваю я.
- Забыл пакет с носками.

Иногда я восхищаюсь ею. Она может делать то, чего не сделает никто. Она идет по площади специальной походкой, и я вижу из окна, что она идет для меня - маленькой грудью вперед, слегка семеня, моя японка в деревянных тапочках гэта. Она не носит очков, стесняется, поэтому ступает не очень уверенно, но походка ее насквозь ненастоящая, я знаю, и единственное, что в ней есть не фальшивого - это неуверенность. Завтра я встречу ее на улице и не узнаю - руки в карманах мальчиковой куртки, ступает разболтанно, от бедра - или она будет сидеть в кафе с пожилым художником, нежно внимая его медленной речи, приоткрыв рот - губы неприлично красные, в руке - незажженная сигарета.

Я говорил ей:
- Нина, я многое тебе прощаю, потому что ты творческий человек. Но всему же есть предел.
Она сердилась.
Я говорил:
- Ты мучаешь меня, я устал.
Она хваталась за сердце и мужественно кивала головой:
- Не обращай внимания.
Она была влюблена в пожилого художника, и все об этом знали. Я чувствовал себя идиотом. Она сидела на любимом своем диване, узком, как мой взгляд на литературу, и молча раскачивалась из стороны в сторону. И ничего нельзя было сделать.

Я говорил с ней о своих чувствах, она благосклонно слушала. Я спрашивал ее, отвечает ли она мне взаимностью - она вздыхала:
- Милый, это так сложно...
Потом у нее начался творческий кризис. Количество немытой посуды на кухне удвоилось, а на лице ее застыло зубоврачебное выражение. Она говорила о самоубийстве или мрачно молчала.
Однажды я застал ее на кухне за чисткой картошки - она вздрогнула, услышав мои шаги за спиной, и немедленно порезала палец тупым ножом. Потом я чистил картошку, а она молча рассматривала свою кровь, поднеся палец поближе к окну.

Держа двумя пальцами правой руки граненый стакан с портвейном, она дирижировала сигаретой, зажатой между пальцами левой. Рука ее двигалась, как автомобильный "дворник", туда-сюда, я следил за ее движениями. С видом грустной пьяной поэтессы она сидела на диване, закусив губу - этот жест был ею придуман нарочно, я в этом уверен; он мог означать страсть, отчаяние, презрение - а на самом деле ничего не означал. Думаю, что вот так, закусив губу, она могла думать о соленых огурцах, о международном положении, о любой ерунде...

С годами она совершенствовалась. Ее улыбочки становились все отточеннее, движения - заученнее. Диван стал ее оплотом, постаментом, гробницей - думаю, она нарочно придумала, что любит этот проклятый диван, это было в ее стиле. Когда я сказал, что ухожу, она тихо и кротко заплакала, потом как бы взяла себя в руки, как бы собралась с силами и из этих последних сил сказала мне голосом железной женщины:
- Забыл носки.
У дверей я оглянулся. Она была худенькая и напоминала ворону в своих черных тряпках. В жару невозможно было даже смотреть на нее, черную. Она обняла себя за плечи, будто замерзла.
Я сказал:
- До свиданья.
Она мрачно кивнула.