Стихи девяносто восьмого года, с мая по сентябрь.
Девятнадцать стихотворений.





Надежда

Лишить надежды первую страницу
Труднее, чем самой её лишиться,
Она обречена, она - не я.
Мне так везет, мне всё легко даётся,
За мною бог не смотрит, он смеётся
Или свистит о смысле бытия.
Я ночью без неё смыкаю вежды
И утром, без какой - либо надежды
(Или, возможно, с проблеском её)
Сижу, пью чай, странице чистой рада.
Ни веры, ни надежды мне не надо,
Бумаги! Остальное всё моё.





Колыбельная

Спи, под голову подложив руку.
На улице скрипят старые машины.
Вроде бы нет примет на разлуку.
Тихо, но, может быть, писк мышиный...

Паука никогда не убила бы прежде,
А теперь не прихлопну и таракана.
Он в известке ходит, как я в одежде.
Мы на равных с ним, хоть это и странно.

Ночью не спал ни один человек.
Возможно, луна, но в окно не видно.
Это нормально, как зимою снег.
Жить не больно, а плакать стыдно.






***
За неимением пищи для глаза
Поневоле развивается слух,
Услышишь то, к чему с первого раза
Любой остается глух.
За стеной слыхать, кто идет и сколько их,
И слыхать, что вроде не свой.
А в окошко звуки осколками -
Собачий лай да девчачий вой.





***
Вот тебе ближний, люби его.
Он очень близко к тому же.
Язык доводит до Киева,
Однако бывает и хуже.

Когда ощущаешь дыхание
Человека, сидящего рядом,
Ни за что не скажешь заранее,
Каким он ответит взглядом.

Он вежлив, как дикий зверь,
Но так безумно раним...
Сейчас закроется дверь
И ты останешься с ним.



Разговор

Ночью жара, днём тоже жара и чай.
О запахах забываешь скоро.
Всё вокруг - это средство; лежи и скучай
Или жди продолжения разговора.

Видимо, твоя реплика - этот стук
По трубе железной, и ржавый летит осколок.
Это сантехник в камере; без воды как без рук,
Но сантехник плохой; его зовут «гинеколог».

Может, он ничего мужик, и конечно, не враг.
Я сама была ничего, только лезет волос.
Да к тому же чёрт его знает, как
Там тебе отзывается мой голос.







Бродский

Всё тюремнее у меня стихи - ну и ладно.
Хорошо здесь тому, кто сочиняет складно;
Мне, однако, тоже неплохо -
Если что и случится, не вызовет вздоха.
Я разрушила ритм и с рифмой прощаюсь,
И не помню уже, к кому обращаюсь.
Помню, где я читала это, и помню, с кем,
И теперь по памяти чувствую, в промежутках - ем.
От души, но внешнюю показав прохладцу,
Посвящаюсь ныне покойному тунеядцу,
Которому все мы молились, скрививши рожи,
Чтобы свой же брат не сказал «Похоже».







Гроза

Я слышала ещё с утра,
Как бог по небу двигал шкаф.
Теперь стою среди двора
И мокну, голову задрав.
Футболка мокрая в руке,
С решетки - ржавых капель бой,
И всё висит на волоске,
И мы с тобой, и мы с тобой...





***
Зачем-то ведущей (ведомой?)
Некий образ жизни далеко от дома,
Мне жара запутала волос и речь,
И приходит некто меня стеречь,
И приходит некто, чтоб дать мне суп,
И в больницу некий шагает труп,
А другой спокойно сидит и ест,
И живые тоже, из разных мест.
Но с живыми хуже, даже любя;
Разве я хочу увидеть тебя?
Дорожа движеньем у себя внутри,
В потолок уставясь, замолчи, замри.




***
Даже не ультразвук, а ультразапах.
Просыпаешься в когтистых лапах,
Вырываешься, обдирая шею и грудь,
И идешь умыться, чтоб опять не заснуть.
На полпути к умывальнику просыпаешься снова,
Сознаешь, что все происшедшее - сон,
Но не помнишь уже ни слова,
И преследуешь образ - или тебя преследует он.
Так проснувшись несколько раз,
Наконец, просыпаешься, не открывая глаз,
Не зная, правда ли движется время назад
И завидуя мертвым - они не спят.





***
Хлебодар с виночерпием режутся в клабор.
Самодельные карты ложатся неровно.
Каждый видел свой сон; весь оборванный табор
В полудреме надеется выйти условно.

Свиночерпий разделал уже хлебореза,
И обоих везут в райотдел к фараону,
И рукам их приятно решеток железо,
И подставлены шеи под ножик закона.




***
Как потная рука мучительно ползет,
Как это тяжело - марать бумагу,
Или ворочать языка корягу
И совершать мгновенный переход
Из области, где мысль глухонема,
И занята собой, и непонятна,
В мир, где на коже розовые пятна,
И пот, и духота, и я сама.
Я тяжела, мне нечего родить.
Высиживать цыпленка - беспокойство,
А человека хитрое устройство
Велит сидеть или ведет бродить.




***
Вдруг вспомнила, что можно записать -
Застать себя за сушкой сухарей,
Найти себя и занести в тетрадь,
И на бумаге выглядеть добрей.

Или нести себя посредством ног
На все четыре стороны, а там
Остановиться, и подбить итог,
И удивиться избранным местам.






Покой

Такое нехорошее желание -
Во что бы то ни стало быть счастливой,
Не раз уже испытанное ранее,
Заеденное вишней или сливой,

Запитое сырой водой из крана,
Помытое в морской воде холодной,
Прочитанное, узнанное рано,
Равнялось бессердечности природной.

Так сладко знать себя и быть собою,
В себе лелеять каждую примету,
Брать утром хлеб, ложиться по отбою,
Знать - есть покой и воля; счастья нету.





***
Через какое-то время замечу,
Что проходит месяц, и все остальное тоже.
Я не помню последнюю нашу встречу.
Я тогда, Онегин, была моложе.
Почитать бы сейчас чужих стихов,
Или что-то скучное и непростое,
Но красивое странною красотою -
Горенштейн, или Саша там Соколов.
Тяжело все время думать по фене.
Шизофреник радует, дурак пугает.
Но по жизни чтение - причина мигрени.
Дальше не буду. Мысль убегает.






***
Очень женское - как волосок на подбородке...
Хорошо пройтись по такой погодке.
В четырех стенах карты надцатого пасьянса
От духоты расслаиваются и двоятся.

Так по-женски - как тапочки чистить мыльною пеной,
Оцинкованный тазик представить ареной,
Где для увеселения прекрасной дамы
Добро и зло дерутся годами.

Я гляжу на жизнь из окна в коридоре.
Километр вправо - зеленое море.
У меня есть десять копеек, но бросить жалко...
Так по-женски - жалеть, что ты не русалка,

Что в голландской древности, в средневековом быте
Умирает от старости в деревянном корыте.
Так похоже на женщин - судьбу выбирать чужую,
Как чужую монетку в руке держу я.





Мне

Да какие силы у меня теперь...
Я гибкая, меня нельзя поломать.
Человек без костей не несет потерь -
Но попробуй заставить себя не спать.

Шевелю засыпающей головой, как конь
И пытаюсь выразить день словами из головы,
И меня сжигает внутренний огонь,
Несколько дохлый, но таков темперамент, увы.

Ты меня не любишь, я в зеркале это вижу,
Но сижу и смеюсь невесело чьей-то грустной шутке.
Мне не хочется воли, но лучше быть к морю поближе.
Мне на свете тесно, как в собачьей будке.

И когда я стану медузой в море прозрачном,
Перестану скучать по тебе, быть может.
Приезжай на десятую станцию с народом дачным
Помахать мне рукой; кто захочет - пусть машет тоже.






***
Надеждой ли закончится, дорогой...
Дробится год на четверти и трети.
Сомнения покажутся морокой,
Обрадуют любовники и дети.

И жизнь опять окажется простою,
Совсем простой, как после чьей-то смерти.
Я как добыча ничего не стою,
Меня не тронут ангелы и черти.





***
Вот новый август, будто девушка с обложки,
И далеко еще рожденье Козерога.
Еще слезает шкурка нежная с картошки,
Еще невычеркнутых дней осталось много;

Все впереди, но не шевелится рука -
Поправить волосы и отвести за ухо,
Глаз наблюдает за игрою в дурака,
В груди тоскливо, а в глазах, возможно, сухо.

Вокруг меня тоскует северо-восток -
Таков мой мир по отношению к Парижу.
В моем стакане вянет нового росток,
И бревна падают из глаз; я их не вижу.






***
На всех горизонтах корабли мои тонут.
Ланжерон затоптанный солью тронут.
Загорелый мальчик говорит мне «мама».
В его годы я не была упряма.

Поцарапаны наши невинные ноги.
Мы у моря, усталы и одиноки,
По ракушкам и камешкам ковыляем,
Но пока челнок наш непотопляем.